кольцом обнимает заповедную землю.
– Смотрю, и мне пахнет, – тут мальчишка замолкает, – домом.
И хотя Ке ничего не спрашивает, говорит:
– У нас в деревне часто дождило. Это бабушкино слово. И весной, когда расцветали цветы на горе, казалось, что воздух звенит от невидимых капель. Будто поет первым ирисам и тюльпанам.
– Ты хорошо знаешь цветы, – кривится мастер. – Идём-ка на кухню.
Ке ставит чайник и высыпает в чашку последние крупинки кофе. Достает из хлебницы черствую булку. В стеклянный стакан, на поверхности которого плещется акварельное море, выливается весь чёрный напиток.
– Пей. Ешь.
Мастер запрещает отказываться. Для верности трясет пальцем, чтобы курьер не смел рассыпать глупых слов.
Дождавшись, когда исчезнут последние крошки и последний глоток кофе будет выпит, Ке говорит:
– Расскажи, почему ты такой бестолковый. Ладно я, мне можно. Не хочу рисовать для людей. Но ты, почему голодный и нищий?
Ке наблюдает за гостем сквозь шторы приспущенных век, не торопит с ответом. Что время – вон оно – пылинками оседает на пол. И некому убрать его мокрой тряпкой.
– Моя история такая же, как и у половины других людей.
– Мне нет дела до других людей с их половинами. Я тебя спросил, -
Вытащив огрызок карандаша из-за уха, Ке рисует. На уголке старой скатерти, покрытой узорами и символами.
Мальчишка находит взглядом окно и смотря на однотонное серое небо, отвечает:
– Два года назад, когда началась эпидемия, домой приехали какие-то медики из военного госпиталя. Взяли анализы, – он говорит это ровно и совершенно безжизненно, словно включил магнитофонную запись, которую сам же прослушал до дыр, – У мамы, папы, бабушки, дедушки, старшей сестры. Даже у кошки. И у меня взяли. А через неделю приехали и увезли всех. Только мы с Маруськой остались. А еще через неделю пришло письмо, а в нем слова, что так-то и так-то похороны будут закрытыми. Вместе с письмом пришли люди в форме и забрали меня в город, в приемник.
Рука Ке замирает в воздухе.
– А кошку? -
Мастер не поднимает от скатерти глаз и не видит мокрых щек.
– Маруська осталась. Может, научилась ловить мышей. А то отец все ругался, что это они ее гоняют.
Ке вскидывает брови:
– И ты не попытался вернуться и найти ее?
– Вы серьезно? – Мальчишка с мукой глядит на мастера. – Без разрешения на улицу выходить нельзя, не то, что город покинуть. А мне ещё 16 нет.
– Почему же ты работаешь? – голос Ке сух, как старый молотый перец.
– Определили, что я не способен учиться. Вот и приставили – заказы развозить.
Ке снова взялся рисовать, и разлетаются линии из-под его руки. Бегут по столу. Еще мгновение, одно движение и сомкнется все в единый образ. Один штрих и, но тут мастер отбрасывает в сторону карандаш и кричит:
– Рано мне, пошёл вон!
И тут же тихо, обращаясь к мальчику:
– Я не тебе, Нави. Не бойся. Посиди, пожалуйста, рядом.
Уже вскочив на ноги, тот безропотно снова садится.
И долго будут стучать часы на стене прежде чем мастер спросит:
– Откуда ты, деревенский мальчишка, знаешь меня?
Голос его будет спокоен. А глаза, когда он поднимет их со своих морщинистых рук, ласковы.
– Отец любил рисовать. А ещё больше смотреть на работы настоящих художников. Он показывал мне ваши.
– И тебе они нравились?
– Да. Особенно с лошадью. Белая-белая, она стояла на красном поле. Я часто смотрел на эту картину и потому запомнил ваш портрет и ваше имя, которые были на параллельной странице.
Ке незаметно кивает. Словно мальчик подтвердил что-то важное, о чем он, мастер, и сам догадывался.
– Простите, Мастер, скажите, а почему вы вдруг закричали? – осмеливается наконец спросить Нави.
– Не важно, сынок.
– Не надо называть меня так. Иначе я уйду, – вдруг говорит он. И Ке снова кивает, и будто бы опять себе самому, а не мальчику.
– Хорошо, Нави. Но тебе сейчас и правда лучше уйти. Только пообещай завтра вернуться.
Когда мальчишка уходит, Ке распаковывает коробку и долго глядит на три баночки с красками.
– Всё говорит, что надо уходить, но как хочется ещё быть… Да…
*
– Мальчик, ты сможешь достать мне краски?
– Меня зовут Нави.
Ке пытливо смотрит в упор на гостя – ещё более бледного и тонкого, чем в прошлый раз.
– Нави, ты сможешь достать краски? Только обязательно красные.
Повторяет и понимает, что зря спрашивает. Болезнь уже коснулась мальчишки и времени нет.
Ке судорожно выдыхает и спрашивает:
– На коня-то хоть раз садился?…
Неожиданный вопрос снимает скованность с черт Нави. Он улыбается:
– Конечно. Я же деревенский.
Мастер хмыкает.
– Тогда скажи, Деревенский, ты можешь сутки не слезать с лошади?
Мальчишка кивает. Ке хмурится и долго молчит прежде чем сказать:
– Вот что, сынок. Слушай внимательно.
– Я не сынок вам!
– Не перебивай! Придёшь сюда завтра. Не смотря ни на что придёшь. И не будешь ничему удивляться. Тебе нужно будет только сделать шаг. А там уже само всё получится.
– Но…
– Никаких вопросов.
Выгнав мальчишку, Ке подходит к окну. Хочется, чтобы пошёл дождь, но небо душное, плоское.
Выругавшись, мастер ворчит.
– Не заслужил видно.
Он идёт на кухню. Открывает кран: капли медленно наполняют его руки, собранные лодочкой. Ке умывает лицо и шею. Одевает чистую рубашку и садится за мольберт.
Всего три цвета… И нет основного, едва ли не главного. Что ж, Ке знал, что сможет создать его сам.
Смешав жёлтую и синюю краски мастер рисует траву. Она колосится, будто поёт. Хорошо… Ке улыбается.
Небо прозрачно голубое, с облаками, чьи тени плывут по лугу. Горы вдали. А за ними, пусть и не видно, уютные домики с круглыми окнами.
– Ты дойдешь, парень. Справишься. Там будут ждать тебя. Я знаю, сынок, – тихо говорит мастер.
Белая лошадь выходит из его плавных движений. Родная сестра той самой, которую видел мальчишка.
– Довези уж мальца, – говорит ей Ке, – обязательно довези.
Золотой свет выливается на лист. Теплый, пшеничный. Красок остается все меньше, так же, как и сил.
– Какая же ты?… Как написать мне тебя? – спрашивает сам себя Ке, – Без тебя нельзя.
Он закрывает глаза и долго сидит не двигаясь. Беззвучно шепчет губами, словно зовет кого-то. А потом поднимает руку и опускает её. И так раз за разом.
– Ну, конечно, серая, – посмеивается Ке и говорит кому-то невидимому, – ну-ну, хватит ластиться, не мешай. Лучше посмотри-ка на меня ещё раз!
Картина почти закончена.
